Бобруйская крепость приобрела славу одной из мрачных крепостей-тюрем. Отголоски правдивых историй и слухов о жестоком обращении с заключенными в Бобруйске дошли до писателя Валентина Пикуля и вдохновили его на создание рассказа ´Бобруйский мешок´. В рассказе идет речь о яйцевидной камере, в которой ´все и всюду было овальное, даже койка и столик изгибались, повторяя кривизну камеры´. И находилась эта камера, скорее всего, именно в форте ´Фридрих Вильгельм´.

Бобруйский ´мешок´

Я никогда не бывал в Бобруйске, не знаю, какие в нем (и в его крестностях) здания прошлого сохранились и какие не уцелели: наверное, местные краеведы знают об этом лучше меня, и все-таки я рискну поведать одну историю, связанную с Бобруйском, а если в чем-то и допущу ошибку, я буду благодарен, если знающие люди меня поправят.

Но для начала нам предстоит потревожить один из томов ´Петербургского некрополя´ - нужна вот эта могила! Действительный статский советник Виктор Никитич Никитин скончался в 1908 году и погребен на Митрофаньевском кладбище.

С этим человеком я познакомился еще в молодые годы, приобретя у ленинградских букинистов его книгу ´Многострадальные´ - из жизни кантонистов николаевской эпохи, - которая была издана в 1872 году. Теперь я знаю, что автор, рожденный в бедной еврейской семье, еще ребенком был разлучен с родителями,его крестили в православную веру под фамилией ´Никитин´ и поставили в строй кантонистов.

Никитина от казарменной муштры спас красивый почерк. Будучи военным писарем, повзрослев и насмотревшись всякого, дурного и доброго, Виктор Никитич решил испытать свои силы в литературе. Чернышевский, с которым он познакомился случайно, вывел его на писательскую стезю. Ныне совсем забытый писатель, В. Н.Никитин, создал немало книг, но почти все его книги посвящены тюремному быту и нравам заключенных.

Не надо этому удивляться, ибо чиновная карьера писателя складывалась по Тюремному ведомству, и эта карьера (увы, не литературная!) как раз и вывела автора в столь высокий гражданский чин, что высечен на камне его петербургского надгробия.

Однажды судьба занесла Никитина в Бобруйск, чтобы инспектировать военно-арестантскую роту, и здесь он познакомился с бобруйским комендантом Григорием Даниловичем Бабкиным, который по долгу службы обязан быть ´зверем´, но старик, напротив, был большим добряком.

Чтобы его необвинили в ´либерализме´, он творил добро из-за ширмы. Да, он ставил перед окнами ширмы и, когда мимо дефилировали арестанты, он швырял в них каждый день по сотне свежих булок, сам оставаясь невидим за ширмами, а солдаты, ловя булки, кричали: ´Премного благодарны, ваше превосходительство!´ - Григорий Данилович Бабкин, скажу я читателю, имел чин генерал-лейтенанта.

Радуясь свежему человеку из столицы, Бабкин в один из дней пригласил Никитина отобедать к своему столу в квартире, расположенной внутри крепости.

- Я и сам-то, - жаловался старик, - живу здесь в темнице и других неволить обязан. Откушаем, что Бог послал, да поговорим о всяких несуразностях казенного бытия.

Никитин, еще молодой человек, приглянулся Бабкину, в беседе коснулись они и литературы, и коменданту Бобруйска явно захотелось сделать гостю что-либо приятное.

- Хотите, я вас здорово напугаю? - предложил он. Виктор Никитич сказал, что после частых посещений тюрем и дисциплинарных казарм напугать его трудно.

- И все-таки, - сказал Бабкин, - я приведу вас в ужас.

- Не откажусь и от ужаса, - согласился Никитин.

- Тогда, поехали, - сказал Бабкин.

Уселись в коляску, лошади вынесли их на загородное шоссе. В далеке мрачнело какое-то здание - вроде древней фортеции, построенное на холме.

- Что это там? - удивился Никитин.

- Сейчас приедем, - утешил его комендант.

Приехали, и перед ними, натужно проскрежетав, отворились железные ворота. Разом выбежали солдаты караула, построились, фельдфебель отдал рапорт коменданту.

- А, Гаврилов! - дружески сказал ему Бабкин. - А я тебе гостя привез, давай, милок, тащи ключи от ´мешка´.

Никитин заметил, что Гаврилов изменился в лице, при этом солдаты жалобно смотрели на своего ´гостя´. Гаврилов, едва переставляя ноги, утащился в караулку и вынес ключи. В стене форта открылась узкая дверь, а там завиднелась узенькая лестница, ведущая наверх. Бабкин подтолкнул Никитина, чтобы шел вослед фельдфебелю, и сказал: - Ну-ну! Смелее, ну.

Ступени кончились, все трое оказались на каменной площадке перед массивной железной дверью с заклепками.

- Открывать, што ли? - неуверенно спросил Гаврилов.

- Открывай, - велел ему Бабкин.

Руки фельдфебеля тряслись от страха, он с трудом попал ключом в замочную скважину. Открылась железная дверь, за ней и вторая - деревянная. Изнутри пахнуло застоявшимся холодом.

- Мое дело - сторона, пожалте! - сказал Гаврилов.

Тут Бабкин горячо облобызал Никитина, перекрестил его: - Ну, Витенька, посиди-ка тут да подумай.

Дверь замкнулась, и тишина вонзилась в уши Никитина как-то зловеще. Сколько минут пробыл он в этой камере - не понял, пораженный формою камеры, которая неимела углов. Были в ней только три дырки (сверху для света, сбоку для приема пищи, а третья внизу для нужды), но. Где же углы? Виктор Никитич увидел себя заточенным не в куб, даже не в шар, а в какое-то узкое пространство, имевшее форму яйца. Всё и всюду было овальное, даже койка и столик изгибались, повторяя кривизну камеры. ´Ни стать во весь, хоть только средний рост, ни лечь, вытянувшись, положительно нельзя было и принужден был стоять согнувшись´.

Какие там годы, какие там часы? Считанных минут понадобилось, чтобы Никитин испытал странное, давящее беспокойство, безумное желание вырваться из этого каменного узилища, имевшего форму куриного яйца.

- Григорий Данилыч! - стучал он в двери. - Да откройте же! Ну, пошутили и - хватит, ей-ей, мне довольно.

Бабкин не стал его мучить - выпустил. Когда же Никитин из каземата спустился во двор, то увидел, что по щекам караульных солдат текут слезы.

- Братцы, чего вы плачете? - спросил он.

- Ах, ваше благородие! - с чувством отвечал за всех пожилой фельдфебель. - Мы ведь решили, что генерал Бабкин привез навсегда в ´мешок´ упрятать. От того и плачем, что очень уж нам жалко вас стало. Не приведи господь сюды-тко попадаться.

Бобруйский комендант тут же наградил Гаврилова рублем, а солдатам - из своего кошелька - раздал полтинники.

- Ваши слезы, - сказал Бабкин, - делают вам честь. Вы меня утешили тем, что по-христиански любите ближних. Спасибо вам, братцы. Ну, как? - спросил он Никитина, подзывая коляску.

- Страшно, - не стал притворяться смелым Никитин. - Но слезы ваших солдат и меня растрогали.

Поехали обратно в город. Никитин после долгого молчания, потрясенный кратким заключением, спросил у генерала, откуда взялась эта странная камера в форме яйца? - Это форт Вильгельма, - пояснил Бабкин.

Николай I был женат на прусской принцессе, поддерживая родственные связи с Берлином, сам часто бывал в Пруссии, и Гогенцоллерны навещали его в России.Одно из свиданий с братом жены, Вильгельмом (тогда еще наследным принцем), состоялось в Бобруйске. Как-то вечером Николай с шурином катались верхом в окрестностях города, и, въехав на холм, Вильгельм сказал, что эта возвышенность самой природой создана для сооружения на ее вершине форта. Император согласился заложить здесь форт, как ´предмостное укрепление´ Бобруйска.

- И назову его ´фортом Вильгельма´ - в память о нашем приятном свидании, - сказал русский император.

- А я, - ответил шурин, - пришлю из Берлина инженера для строительства этой фортеции.

Немецкий инженер и создал внутри каземата эту страшную яйцевидную камеру, прозванную ´мешком´, но выдумал ее не он сам, а скопировал с камер средневековых тюрем. Коляска уже вкатилась в окраинные сады Бобруйска, Никитин спросил: - А сидел ли кто в этом ужасном ´мешке´? - Свято место пусто не бывает, - мрачно ответил ему комендант. - Того, кто сидел, давно нет в живых, но я хорошо знал его. В ту давнюю пору я был капитаном Преображенского полка, мне и поручили отвезти его в этот бобруйский ´мешок´.

- Кто же этот человек, если не секрет? - Секрета нет. Это грузинский князь Александр Дадиани, а история его ареста и заключения весьма поучительна. Князь Дадиани был типичным баловнем судьбы, но очень знатным. Предки его по отцу еще в XIII веке получили Мингрелию в подарок от царицы Тамары, а мать была из семьи Нарышкиных, родственных царской династии. Шутя он окончил Пажеский корпус, шутя Николай I навесил ему на грудь пышный аксельбант своего флигель-адъютанта, шутя он бежал от долгов из столицы на Кавказ, где стал полковником и командиром Эриванского полка. В то время командующим войсками Грузии был барон Григорий Розен, женатый на графине Зубовой, - вот на их дочери, Лидии Григорьевне, и женился князь Дадиани.

Так-то вот тридцатилетний Дадиани, едва ли способный командовать ротой, ´очутился вершителем судеб нескольких тысяч солдат и более сотни офицеров, большинство из которых годились ему в отцы´.

А женитьба на дочери командующего вознесла его выше меры, он разговаривал с высока, на любое замечание отвечал бранью и оскорблениями, а мнение о нем солдат-эриванцев я цитирую буквально со слов Рукевича, который в то время служил солдатом в Эриванском полку князя Дадиани: - Пустой человек! - говорили старые кавказцы. - От своих грузин отстал, а к нашим не пристал. На нас же, на солдат, глядит, словно на рабочих скотов. А петушиться-то горазд.

Но тот же Рукевич писал, что князю простили бы многое, если бы он хоть изредка позаботился о солдатах, если бы он разговаривал с людьми, не оскорбляя их поминутно, раздавая направо и налево зуботычины. Наконец (и это, пожалуй, самое главное), князь Дадиани видел в солдатах Эриванского полка не слуг отечеству, а лишь своих бесплатных крепостных, обязанных на него работать, и не только солдат закрепостил он, но превратил в рабынь и жен солдатских. А кому пойдешь жаловаться, если князь Дадиани зятем у самого командующего? Между тем барон Г.В. Розен был человеком честным и небогатым, приданое за его дочерью оказалось мизерным, и потому князь Дадиани обратил свой полк не против врагов России, каких тогда на Кавказе было немало, а на благоустройство своих обширных имений в Манглисе (позже ставшем дачным местом грузинской столицы).

Так ´служил´ Эриванский полк до 1837 года. В этом году Николай I решил посетить Кавказ. Приближаясь к Тифлису, император заметил много людей, рывших канавы; по тому, как эти оборванцы вытянулись перед ним и его свитой, скакавшей по бокам коляски, царь признал в них служивых.

- Какого полка? - окликнул он их.

- Эриванского карабинерного.

Пастухи гнали в горы отары овец - того же полка, мостили дорогу каменщики -того же полка; наконец, от быстрой езды загорелись оси колес царской коляски, и побежал за водой с ведром к ручью босяк - того же карабинерного.

- Поди-ка сюда, - поманил его царь, когда оси перестали дымиться. Сознайся мне, каково тебе служится на Кавказе? Тот по простоте душевной сказал, что плохо. На винокуренном заводе в Манглисе - жить было можно и пьян каждый вечер, а вот как наладили его мыло варить на продажу в Тифлисе - стало хуже: - Потому как мылом помоешься, а есть-то хоцца! Вот и хожу, как дурак, сам чистый, а в животе пусто.

- Ну, ладно, - сказал император, - вижу, что заехали мы в царство винокуров да мыловаров. Катенин! - окликнул он своего адъютанта. - Давай, Катенин, сворачивай с шоссе - скачи в Манглис, разузнай, что там у князя Дадиани, и в Тифлисе вечером мне доложишь.

В имении князя Дадиани размещался и штаб Эриванского полка; прослышав, что царь близится к Тифлису, Дадиани снарядил в Манглис своего адъютанта, чтобы как можно скорее обул и одел солдат, чтобы спешно раздал им жалованье. Но Катенин уже был в Манглисе, ´перед ним выстроились более 600 каких-то нищих оборванцев и босяков, не имевших даже отдаленного сходства с воинскими чинами´.

Эриванцы в один голос сообщили Катенину, что на полковой барщине ни копейки не заработали, а секут не только солдат, но и жен их, которых князь- командир полка, принудил к работам. Тут прискакал посланный от Дадиани адъютант и начал направо и налево сыпать в солдат медяки из торбы: - Хватит врать, что вас обижают. Если вам и этого мало, так его сиятельство сулит еще торбу прислать.

Катенин поскакал в Тифлис - для доклада. Николай I выслушал его и, помолчав, воскликнул: - О, великий Шекспир, где ты?..

9 октября царь с утра был на смотре грузинской кавалерии за Курою, а вполдень назначил смотр гарнизона Тифлисского и Эриванского полка на Мадатовской площади. День выдался очень жаркий, солдат начали готовить еще с ночи, загодя их выстроили на площади, они устали, изнемогая под тяжким бременем мундиров, скаток, ружей и амуниции, ´а первая шеренга с их густо нафабренными усами и бакенбардами не смела даже улыбаться´.

Стояли. Ждали. Чтобы поглазеть на царя, площадь запрудила громадная толпа горожан, много людей сидело на крышах,а на балконе дома Шемир-хана восседало семейство барона Розена и Дадиани, веселые и разряженные. Ожидание затянулось, несколько солдат упали из строя при обмороках.

Наконец, в окружении свиты показался император, скачущий на лощади. Декабрист И. И. Лорер, очевидец парада, вспоминал, что ´барабаны загрохотали, музыка гремела, но царь махнул рукою, и водворилась тишина´ (даже в толпе горожан).

Зычным голосом на всю площадь царь позвал: - Полковник князь Дадиани.

Барон Розен пояснил, что его зять только что объявился с головной болью и сейчас - вон! - сидит на балконе.

- Ко мне его! - велел император; при этом он нервно прохаживался вдоль фронта, ни с кем не разговаривая, и - ждал.

На площади появился князь Дадиани, еще издали он держал два пальца возле виска, то ли заранее приветствуя сюзерена, то ли от головной боли, а в лице его не было ни кровинки.

Не все на площади слышали, что говорил ему царь; до слуха людей доносилисьотдельные слова, чуждые боевой жизни: - ... был лучший полк, свиней пасли, мыло варишь, а, где слава?.. эти овцы. недостоин. Снять.

Последнее слово прозвучало отчетливо, словно могучая оплеуха, отпущенная сналету. Дадиани торопливо отстегивал жгут аксельбанта, но пальцы его неслушались, и тогда император, шагнув к нему, сам рванул с груди князя золотой аксельбант, с плеча Дадиани полетел и золотой эполет полковника.

Обесчестив своего флигель-адъютанта и разжаловав его из полковников, Николай I, гаркнул на всю Мадатовскую: - Розен! - Но в толпе армян, грузин, курдов, персов и татар услышали иное, будто царь повелел: - Розог! - и, решив, что сейчас начнут пороть всех подряд от мала до велика, гигантская толпа жителей бросилась врассыпную - кто куда.

Барон Розен стоял ни жив ни мертв, и Николай I, понимая, каково сейчас старику, перебросил ему аксельбант, сорванный с груди его зятя, и при этом великодушно объявил: - Жалую им твоего сына, бери.

Тут зарыдал Дадиани, заплакал барон Розен, а на балконе дома Шемир-хана дамам и девицам сделалось дурно. Николай I в двух словах разделался с бывшим флигель-адъютантом: - Тебе дали прекрасный полк, а ты превратил солдат в своих рабов, заморил их работами ради собственных прибылей. Больше я тебя не увижу. Прощай. Эй, где капитан Бабкин? - Я здесь, ваше императорское величество.

- Вези! В Бобруйск - в ´мешок´ его.

Бабкин, тогда еще молодой офицер, потом рассказывал Никитину, что царское повеление ошеломило его, что он пришел в себя ´через две станции от Тифлиса´. Дадиани сопровождали еще три жандарма, до Бобруйска ехали полмесяца - на тройках.

- Ну, приехали, - сказал Григорий Данилович, когда перед его коляской распахнулись ворота Бобруйской крепости. - Виктор Никитич, время-то уже позднее. Может, вместе чайку попьем. С сиротой-племянницей познакомлю. Вот ради нее и выслуживаю пенсию, дабы без приданого ее не оставить.

За самоваром Григорий Данилович рассказывал, как было страшно сажать в ´мешок´ князя Дадиани, который до самого последнего момента не верил,что его, потомка царей Мингрелии, будут судить. Но ´генерал-аудиториат, рассмотрев его дело, признал князя Дадиани виновным, приговорив его к лишению чинов, орденов, княжеского титула и дворянского достоинства.´ - тут я цитирую военного историка П. К. Мартьянова.

- Делать нечего, - рассказывал Бабкин. - Правда, ни сам Дадиани, ни я сам представления об этом ´мешке´ не имели. Но тогдашний комендант ´форта Вильгельма´, когда прочел бумагу, ахнул, отвел нас наверх, где камера, и сказал всем нам: ´Ну, господа, попрощайтесь с ним по-Божески. В этом ´мешке´ одна надежда - на Бога!´. Не знаю, что тут с нами случилось, не только я, но даже и жандармы стали целовать на прощание Дадиани. С того самого дня я оставил легкомысленный образ жизни.

А когда в Петербург прибыл, меня вызвал к себе сам граф Бенкендорф и сказал мне: ´Капитан, таки умрешь капитаном, ежели проболтаешься где-либо про этот ´мешок´. Будут спрашивать - отвечай: каземат - и только!´ А в Тифлисе, когда мы повезли Дадиани, в тот же вечер император велел барону Розену дать бал для Тифлиса, чтобы жена и дочери, включая и жену Дадиани, танцевать не стыдились. И они, говорят, танцевали.

Очевидец событий писал: ´Лидия Дадиани в тот же вечер танцевала и много смеялась. Она это делала под деспотическим взором матери, которая желала показать (императору) непричастность семьи Розенов к увезенному от них Дадиани´.

Бобруйский комендант закончил свой рассказ: - Всего три года высидел князь Дадиани в ´мешке´ с тремя дырками, а когда отворили камеру, так вынимали его оттуда едва живого. Не человек, а развалина, ползал на четвереньках, речь невнятная, глаза безумные. Сослали его в Вятку, а простил его уже новый император Александр II, с тех пор он и жил в подмосковной деревне жены своей. Вот и конец. Вам еще чаю? Через несколько дней Никитин навсегда покидал Бобруйск и зашел проститься с комендантом Бабкиным: - Григорий Данилович, рад я знакомству с вами, благодарю за хлеб-соль.Простите, если спрошу.

- Ну? О чем, молодой человек? - Кто-нибудь после Дадиани сидел ли в ´мешке´? - Был и второй узник. Был.

- Кто же он? - Литовский граф Леон Платер.

- Не знаю его.

- Был замешан в польском восстании шестьдесят третьего года, ну, вот и был схвачен идущим ´до лясу´.

- Долго мучился? - Нет. Его скоро и повесили. Своими ногами дошел до виселицы. С тех пор ´мешок´ пустовал. Времена изменились к лучшему, и такое наказание, как ´мешок´, сочли в Петербурге слишком уж бесчеловечным.

Виктор Никитин записал последние слова старого бобруйского коменданта, служащего ради пенсии: ´Если бы мне велели кого-нибудь содержать в нем, я прежде, чем это сделать, подал бы по телеграфу в отставку, ибо не мог бы и дня прожить с сознанием, что я исполняю роль палача.´ Комментарий ´Исторической правды´: Что касается Князя Александра Леоновича Дадиани, то он действительно содержался в Бобруйской крепости. Подтверждение этому мы находим в воспоминаниях современников, в частности, в ´Записках моего времени´ Н. Лорера, а также в ´Записках баронессы Прасковьи Григорьевны Розен, в монашестве Митрофании´ (стр.24-27), опубликованых в 1912 году в журнале ´Русская старина´.

А вот Леон Платер узником Бобруйской крепости не был. Он был одним из первых шляхтичей Витебской губернии, кто выступил против Российской империи во время восстания 1863 г. Вместе со своими людьми Платер осуществил удачное нападение на царский обоз. Впрочем, вскоре, его схватили и в мае 1863 года расстреляли (а не повесили, как пишет Пикуль) на территории Динабургской крепости. Место погребения Платера неизвестно.

Валентин Пикуль, fortressby.com

иcтoчник: www.istpravda.ru